Сонатой Доницетти оплетать измученные пальцы пианиста, рассеиваться в воздухе, как выстрел, и оседать на бархате листа, разгадывать звучание легко, пока рука , скользящая над телом рояля обнаженного, несмело касается поющих позвонков. Не уходить из слуха, из глубин, не покидать межреберную клетку, пока ласкает гаснущее лето заснеженные клавиши любви. Не замирать, пока внутри дрожит последний отзвук, тень прикосновенья…
Чем музыка сильней и откровенней, тем громче жизнь.
Равномерно раскачивается старый железный фонарь, поскрипывает, и в синих сумерках кажется, что время остановилось, что в сыром морозном воздухе утонули все звуки, и движения замедляются. Падающий мелкий снег создает неповторимый свет. Со временем определенно что-то происходит, если в последний день октября все уже укрыто белым покрывалом. Я смотрю на теплый свет редких квартирных окон старого дома и невольно вспоминаю Кафку, "Замок". В тишине старого двора из-за угла вдруг выходит большой черный пес, мы смотрим друг на друга с двух концов дорожки. Потом внезапно за купеческим домом звенит трамвай, и звуки города обрушиваются каскадом. Я смотрю на фонарь, прочно прикрепленный к углу, на ветки с листьями, мотающиеся на ветру под фонарем, а когда поворачиваю голову, пес уже исчез. ... Выходим из метро на шумную улицу, ветер заставляет согнуться втрое и глаза невольно слезятся. Дж. закутывается в теплую куртку, оставляя на виду только глаза. Я прячусь в шарф, насквозь проникнутый моим ароматом зимы. Этот аромат внезапно выстраивает ассоциативный ряд и воспоминания о мартовских холодах. Мы ныряем в любимый магазинчик с красивым венком из осенних листьев и крошечных тыковок на двери. Внутри - приятное тепло, уют и запах чудесной выпечки. Покупаем оливковое масло с травами (осенью и зимой так хочется чувствовать запасенное в них летнее тепло), гранатовый сок. Тыква осталась только одна, красивая, но такая огромная, что из нее можно сделать карету для Золушки. Наши покупки упаковывают, и дарят две тыковки, которые кажутся игрушечными, меньше, чем средняя кружка Starbucks. Мы покупаем пирожки и кофе, смотрим на вечерний город через огромное черное стекло, на бесконечные огни машин, похожие на желтую и красную реки, на укутанных прохожих. ... Осенью мы ленимся и греемся дома, откладывая очередную пятницу в барном баре. Мы меняем многоголосый шум, замешанный на отличной музыке (тем более, что я еще не купила новый rolling stone для автографа valique), неповторимое настроение от предстоящего weekend, одну из самых больших барных карт с лучшими коктейлями, - всё это остается в планах на будущее. Мы устраиваем домашние гастрономические вечера, я готовлю свекольные тортини с печеным козьим сыром, стейки с британским мятным соусом, брускетты с тыквой и грибами, задуман и шоколадный фондан. Дж. на равных участвует в этом кулинарном творчестве.
Осень, и я заматываю повыше новый белый шарф, кутаюсь в итальянское пальто теплого синего цвета, оно совсем не умеет противостоять московским холодам. Снег засыпает город большими хлопьями, укрывает разноцветные листья в парках, и остается лежать между деревьев, освежая воздух на пару градусов. В этом году я спокойнее отношусь к снегу, в моей зиме его не будет. И нынешние октябрьские температуры - это римская на редкость холодная зима. Когда Дж. сообщает, что домой пришло письмо с моей картой Trenitalia, которую я уже считала потерянной, - это последняя звонкая монетка в копилку. Он прилетает и с восторгом смотрит вокруг - на облетевшие березы, серое небо, снег, укрывший всё за ночь, на белок, поменявших цвет и таскающих ягоды в свои дупла. Мы согреваемся горячим чаем, и Дж. потихоньку привыкает пить его, а не caffe. Спустя два года после первого приезда мы уже основательно перенимаем привычки друг друга. Синьор и синьора Р. Рассматриваем черно-белые дореволюционные и послевоенные университетские бабушкины фото, она рассказывает ему о своей семье и что-то о больших альбомах с профилями крыла самолетов. Он поразительно многое улавливает на русском. Мы спорим о разнице в произношении мягких "ль" в итальянском и испанском - это почти незаметная, но по-итальянски элегантная "gl" и испанская непроизносимая "ll". Дж. просит меня готовить яблочные штрудели, которые особенно любит осенью. Анна говорит, что когда я вернусь в декабре, обязательно покажу, как печь традиционный, чтобы порадовать всю семью. А я думаю, что буду долго искать в Италии яблоки, похожие на ароматную и яркую антоновку. В январе я буду учиться готовить по-итальянски, и у меня будет лучший в мире учитель - Анна. Весь следующий год я буду учиться, учиться говорить на юридически-точном итальянском, отстаивать свою позицию перед именитыми профессорами, писать магистерский диплом, бродить по старому римскому университету, изучать старые и старинные почти бесценные книги, просто стоящие в коридорах старейшего юридического факультета (Римское право, история, философия права, - я была в восторге, попав туда впервые), ездить в Biblioteca Alessandrina, Biblioteca del Consiglio Nazionale Forense. Я буду пропадать в Риме, и Дж. будет со мной всегда, моим проводником, моей поддержкой, моей второй половиной. А пока я нашла чудесный магазин, где беру тыквы и вкуснейшее чилийское оливковое масло. Я пеку пироги, Дж. заботится о хорошем вине на столе, о вкуснейших итальянских biscotti, об утреннем кофе. Мы гуляем по осенней Москве, я покупаю невероятное количество книг и не знаю, как повезу их с собой в Италию.
@музыка:
nothing is something worth doing - shpongle
Почему люди считают, что имеют право разрушить чужие жизни? Уходя, обижая, не звоня, бросая на ветер слова... Вы что, Боги, чтоб решать кому мучиться, а кому жить счастливо? Если уж сказал «Люблю», то будь добр любить до последнего вздоха. Если сказал «Обещаю», то разбейся в лепёшку, но сдержи обещание. Если произнёс «Не отпущу», то сделай всё, чтоб остаться. В противном случае, какой смысл жить, если каждое ваше слово равноценно нулю и не имеет значения? (с) И.Охлобыстин
В пятницу, когда я сбегаю с работы, пью чай в небольшом кафе с видом на взлетную полосу. Вижу, как приземляется мой самолет, который через час забирает меня и переносит в теплый Рим. Со мной только небольшая сумка, первой прохожу паспортный контроль. Офицеры на минуту задумываюьтся, куда же ставить очередной штамп.
Мы ужинаем с добродушным и медлительным Паоло и его шустрым отцом, у которого острый взгляд очень живых глаз. Сарды в лучшем рыбном ресторане на via Merulana угощают меня вкуснейшими рыбными карпаччо, где-то находят русскую музыку, от которой хочется смеяться.
...
На второй день мы едем на море, где по-осеннему спокойно. Вода теплая, теплое ласковое солнце, легкий ветерок и ощущение свободы. Я купаюсь в осеннем море, ощущая себя один на один с ним. И это неповторимо.
Мне хочется смотреть на фото, вспоминая ощущения тех минут, спокойствие и счастье, в гармонии с собой, своим сердцем. В гармонии с миром.
Мальчишки рыбачат, и в этом есть какое-то особенное умиротворение и спокойствие.
Моя итальянская осень.
...
На третий день мы едем в маленький городок Rocca di Papa, где проходит ежегодная sagra delle castagne - праздник каштанов. Когда мы подъезжаем к старому городу, видим в нескольких точках (маленьких площадях) поднимающегося вверх по горе города дым от жаровен. Стоит выйти на улицу, как слышится запах костра и каштанов. Повсюду звучит музыка, играют дети. Иногда в толпе встречаются девушки в местных народных костюмах. Каштаны насыпают в бумажные пакеты, и каждому вручают стаканчик с вином. Люди устраиваются на солнце и с удовольствием чистят каштаны руками, которые становятся черными от золы.
На ярмарке мы покупаем большой перстень мурано, переливающийся внутри темно-синего, цвета ночного неба, стекла тончайшими точками от ультрамарина до сине-фиолетового. Дж.покупает на развале книги, я - записную книжку в кожаном переплете, которые делает молодой человек, живущий здесь. Он сам делает даже бумагу для своих творений.
В холле театрального центра становится всё шумнее, эти разговоры, кажется, об одном и том же, слух вылавливает одинаковые слова. Но первые звуки спектакля заставляют замолчать, дарят невероятную тишину, в которой вдруг появляется белый человек с красными глазами. Danio Manfredini, в настоящем, или прошлом, или будущем. Так сложно уловить эту грань. Он один, в белой комнате, в пустоте, один на один с залом, который не дышит. В висящей на протяжении всего спектакля тишине слышатся только далекие шумы синхронного перевода с итальянского, в наушниках у зрителей. На протяжении всего спектакля меня не оставляет ощущение натянутой до предела нити, которая в любой момент может порваться. И когда мысленно достигаешь этого момента, актер начинает кланяться. Я выдыхаю, выпуская внутреннее напряжение. Gabriel-Hound, спасибо. За этот день, за спектакль, за чудесное время в кафе, за прогулку по ночной Москве с брусничным чаем. ... Когда осенняя грусть захлестывает меня, мы, как всегда неожиданно, встречаемся с М. В кафе с большими окнами на Садовое, с деревянными столами и стульями, запахом americano, бариста - рыжим мальчиком, похожим на ирландца. М. слушает мои рассказы об Италии, о поездке, планы, мысли, я говорю, говорю, а он слушает и улыбается. И от этого хорошо. Когда мы выходим на улицу, я замечаю, как он по-кошачьи слегка прищуривает глаза от удовольствия, вдыхая теплый осенний ветер. В эти дни Москва утонула в тумане, от которого на душе почему-то уютно, и который так мешает просыпаться утром. Осень - его любимое время года, и об этом даже не нужно спрашивать. А сейчас, спустя пару дней, мне кажется, что я тоже люблю осень больше всего. За разноцветье листвы на изумрудных газонах, за горьковатый запах жженого сахара, холодный ветер, за туманы, за домашний уют. ... Когда уходит П., мое последнее сомнение остается где-то позади. Мы сидим в небольшом кафе с А., потом перемещаемся в Гудман, где пьем красный Карменер и едим настоящий сэндвич. Там нас находит Е. Мы, наверное, в последний раз собираемся за одним столом. Пока П. с Е. болтают, я смотрю на них с другой стороны стола, и невольно грущу по уходящему. Иногда оно становиться ощутимо, утекает меж пальцев, всё больше и больше. Когда Е. уходит, касаясь моей руки, оно разверзается пропастью. ... Завтра утром - сложные переговоры, а вечером меня ждет зеленохвостый самолет, который через три часа после взлета приземлится в Риме, высаживая меня далеко от всех забот и осенней грусти. Это один из самых незапланированных побегов поближе к Дж., морю, второму дому.
@музыка:
Nothing is something worth doing - Shpongle
и кажется, что если был бы рядом, заполнил всю - от края и до края, но только облака, холодные как осень, бегут туда, где ты ... иногда возникает такое чувство что нужно петь петь до тех пор пока сухие желтые листья уносимые ветром не превратятся в бабочек перламутровых бабочек в перламутровом ветре и тогда можно замолчать и вернуться ... ты есть и это из последних новостей под синим-синим небом возможно лучшая ты есть и мир вокруг встает не на колени на цыпочки прозрачность дней осенних звенит я становлюсь чуть легче пуха ветра чуть быстрее и исчезают тени
- Море сегодня утром было просто великолепно! ровное, как стол, спокойное. Che spettacolo! - маленький пожилой итальянец подходит к нам, единственным посетителям кафе. Слово за слово, выясняется, что он - тот самый Фернандо, хозяин этого маленького уголка под названием Da Fernando, где делают самые вкусные panini - традиционные бутерброды в свежайшем хлебе. Они умудряются удивить всех, даже самых придирчивых посетителей. От простых с crudo - ветчиной, до бутербродов с тремя-четырмя вкусами, например, мои любимые pomodoro, mozzarella e tonno. Его супруга делает невероятно-вкусные брускетты, которые кажутся настоящим произведением искусства: pomodori pachino (маленькие и сладкие, как ягоды), порезаны на четыре части или половинки, несколько оставлены целиком, и ими засыпан большой круглый хрустящий хлеб, политый оливковым маслом. сверху - немного базилика, оливок, и готово.
Фернандо успевает рассказать нам о том, что внизу, по деревянной лестнице, когда спускаешься к морю, есть небольшая площадка. Это их маленький бизнес - шезлонги, зонтики. Там работает его сын. Сам Фернандо почти не ходит на море, потому что когда-то у него случился инсульт.
- Я хожу на море осенью и зимой. Оно совсем другое, и в нем есть своя, неповторимая завораживающая красота. Тот, кто по-настоящему любит море, наверное, зимой любит его даже больше. - и я мысленно соглашаюсь с ним, оттого, что знаю - каково это, когда на пустом пляже - морской ветер, разводы по песку, которые не разрушает ни одна нога, ракушки, волны. Или ранней весной, как у Антониони в его "Эросе", когда Реджина Немни медленно танцует на пустом берегу.
Фернандо спрашивает о нас, и Дж. говорит, что я русская. Пожилой мужчина всматривается в мои черты и через минуту уверенно заявляет: "Да, действительно, по лицу ясно, что она русская". Он не спрашивает о холодах, зимах. Спрашивает, почему я здесь, ведь в этих краях они не привыкли к иностранцам. Мы говорим, что в субботу у нас свадьба, и он осыпает нас поздравлениями и пожеланиями, а потом возвращается с бутылочкой хорошего spumante, которое мы с удовольствием распиваем на троих.
Когда мы возвращаемся с моря и идем к машине мимо его кафе, он весело машет нам из бара: "Ciao avvocati! Tornate!", - пока, адвокаты! Возвращайтесь!
— Зря я тебя привела сюда. Теперь я буду не любить эту кухню, потому что все в ней будет напоминать о тебе. — Ты с ним — потому что он появился первым? — Да… И я люблю его. И тебя я тоже люблю, и мне нравится, что можно сейчас сказать правду. И мне нравится преданность, верность… и вся эта фигня. Даже сейчас. ... — Напомни, почему у нас не сложилось? — Расстояние. — Люди любят и на расстоянии… ... — Почему ты перестал посылать мне e-mail? — Этого стало мало… ... "Прошлой ночью в Нью-Йорке", встретившийся эпизодом поразительно случайно в салоне накануне, ночной кофе со сливками, записная книжка и карандаш. Молчащий телефон рядом. Дождь за окном. Дж. желает мне спокойной ночи, а я чувствую себя Джоанной, - когда я не могу уснуть, я думаю о тебе. Думаю о том, как завтра снова буду готовить последние документы в Римский университет, о том, что Дж. говорит мне "я решил, в январе я увожу тебя и не спорь". Он знает, что я согласна, что с трудом переношу эту осень здесь. И мне хочется плакать, тихо, потому что мне не забыть последнюю московскую весну.
@музыка:
so long, lonesome - explosions in the sky
Господи, какая же осень. Как целует в висок и бьет ледяным разрядом прямо в сердце. Как заставляет отталкивать протянутые к тебе руки и тянуть руки к сумеречной тишине. От "скоро, ведь, увидимся.. Господи, как же хочется тебя сейчас целовать в шею" слышен шорох шагов по мокрому асфальту. Уходящих прочь. ... Я чувствую, как плавно ухожу под воду. Чем больше мне хочется спросить, и чем больше я спрашиваю, тем всё становится непонятнее, сложнее. Это похоже на зыбучие пески, из которых уже не выбраться. ... Когда самолет плавно-плавно касается теплой римской земли, я думаю о том, как буду начинать с нуля. О редких сообщениях, об уходящей нежности. М.Дитрих когда-то сказала, что нежность — лучшее доказательство любви, чем самые страстные клятвы. И мне вдруг становится ясно, что мы упустили. Одним дыханием, одним теплым июльским вечером. ... Пью чай на большой террасе, читаю А.Камильери, пытаясь разобраться в сицилийском диалекте. Снаружи идет тихий дождь. Минутная мысль о том, как бы хотелось показать ему Италию, и внезапный сигнал телефона - сообщение. Это какая-то магия, от которой иногда становится страшно, что он читает мои мысли. ... Знаешь, я всё еще там, в начале июня у большого озера. Стою, прислонившись к твоему плечу, и смотрю на воду, на другой берег. Я все еще в том баре, отсчитываю минуты в ожидании твоего сообщения. Того, которое стало камнем по хрустальному стеклу, давшему трещины. В ту ночь, когда наше совпадение могло бы стать роковым. ... Наше время сыпется песком в песочных часах. Летом он падал вниз по крупинке, теплый-теплый, как рано утром у моря. Сейчас он остыл, вместе с осенними холодами. Когда же просыпется весь? ... В январе мы проснемся на разных концах света. И, наверное, уже никогда не увидимся. А сейчас только и есть, что осень, да исписанная записная книжка.
Осень начинается в Москве, и я бегу от нее на юг. Всегда на юг.
Первый глоток римского воздуха - душный, жаркий, летний. Грусти совсем нет, она еще не чувствуется в воздухе. Я бросаю чемодан в машине и мы едем к морю, гуляем по пляжу, едим мороженное. Прохожие смотрят на меня с удивлением. Я - их первое напоминание об осени, вступившей в свои права на севере.
Когда и в Рим дожди начинают все чаще спускаться с гор, мы срываемся в ночь и едем по залитой дождем Autostrada del Sole всё дальше на юг, за Неаполь. Оставляем слева черную громадину Везувия, смешные вывески с рекламой супермаркета в Помпеях. Делаем остановку, и в кафе, где продают шоколад от самых маленьких упаковок до килограммовых плиток, пасту, консервированные помидоры, огромные оливки в банках, которые итальянцы покупают по-пути, берем кофе вместе с тремя монахами-францисканцами в сандалиях и коричневых сутанах, подпоясанных простой веревкой. По соседству мужчины смотрят calcio, играет Палермо.
Выехав на извилистую ленту дороги, прокинутой высоко над морем по краю скал, мы распахиваем окна и впускаем теплое дыхание моря.
Осень пытается настигнуть и в первую ночь в Прайано гремит грозой, бьющей в скалы высоко над нами. Я оставляю двери, выходящие на террасу, распахнутыми. Высокие горы не пропускают ее, и она только бессильно хмурится низкими облаками, застревающими на вершинах. Просыпаюсь с восходом солнца и босиком выхожу на улицу. С головокружительной высоты смотрю, как море, берег, сосны, - начинают приобретать сначала едва уловимые цвета, оттенки, а затем возвращают себе все яркие краски этих мест. Вижу, как по морю разбегаются лучи, оно меняет свой оттенок на яркий голубой и начинает смеяться бликами.
А мы уже там, за чертой, чтобы ни говорили о рубежах, как бы нам ни хотелось ужиться и удержаться, мы уже за чертой, и некуда убежать, если шансы и были, теперь не осталось шансов. И от этого, знаешь, тихо и хорошо, в этом есть понимание и прощенье. Я не ждала тебя, и ты ко мне не пришел, мы не держим обиды и не храним вещей, но в этом есть такая легкость и простота, от которой мир становится поднебесным. Я распахнулась, и ты меня пролистал. Нашим страницам в одном переплете тесно, поэтому небо ясное. Журавли, бумажные, воздушные, неживые попарно поднимаются от земли, которую мы догнали и окружили. На земле начинается осень, ее шаги все отчетливей слышатся в воздухе напряженном… Время забытых лиц, запрещенных книг, время любить мужей, возвращаться к женам, верить и сражаться за рубежи, если успел остаться в земных пределах.
Самолет прорывается под плотные серые облака, и касается темного мокрого асфальта. Все вокруг – дождливая серая осень, встречает нас после солнечной бесконечности и зелени. Солнце появляется только через несколько дней. Утром я иду на работу и вижу, как кот крадется по ярко-зеленой траве, на которой в красивом хаосе рассыпаны разноцветные листья, и листопад продолжается под ветер, гуляющий среди желтых и красных деревьев, под тонкую ноту светло-голубого неба и уже едва желтого солнца.
Осень здесь хрустально свежая, она кристаллизует и проясняет, и я вдыхаю полной грудью этот холодный воздух. Мама встречает нас яблочным бисквитом, фаршированными перцами. Из окна все деревья в парках превратились в разноцветное бушующее море, облака скользят быстрее, - всё это – как едва звучащая фортепьянная мелодия осени, с легкой грустью, мне повсюду вспоминается «Октябрь» Чайковского.
Он снимает с меня налет патины, обнажает перед собой и миром, я теряю уверенность без этого благородного слоя, который дает всем ощущение сохранившегося творения старинного мастера, а значит, маэстро. Я и сама готова сбросить эту уверенность уже пред его взглядом, а прикосновения оставляют на моей коже следы, безвозвратно смывая благородный слой спокойной и немного стервозной гордости, высокомерия, с которым статуя смотрит на окружающих.
Е.Ц. ... Обними меня, Больше никогда… Обними меня, слышишь. Медленные гулкие поезда, Звонкие самолеты, Жестяные крыши, Которые не прогибались под нами.
Мы. Были невесомыми словами, Сказанными случайно, в дождь, В снегопад, что тебя принес На отвороте поношенного за зиму пальто. В марте, таком беспечно-холодном, Смешном. Ты просто пришел.
Так сталось.
Ты просто пришел, Как кот, что приходит в дом. Сам, не спросясь. Так, словно кружка вторая (Кофе и молоко) Вечно была твоя. Дожидалась.
Только кот, что приходит в дом, Называет его своим. Ты молчал. Говорило время. Глупо было тебя приручать, Не пыталась и не умела.
Знаешь, мудрые говорят, даже самой свободной кошке Нужны - Крыша, тепло, молоко. Дом, в который хотеть вернуться.
Обними меня, Больше никогда… Обними меня, слышишь. Я, ведь, кошка, которой вдруг Замаячил свой дом с окошком.
Обними меня, Больше никогда не отпускай. Обними меня, слышишь. Если сможешь разжать сейчас, Я уйду. В южный дом с черепичной крышей.
После бесконечности крыш плоской Terracina, после ее плоского морского дна, переполненных пляжей, знакомых лиц, - мы едем вверх, все выше в горы, и дышать становится легче. Машинка крутится по дороге, опоясывающей гору, и вот уже появляются виды долины, я вижу вдалеке Сан Феличе и камни Троянской крепости. А потом вдруг открывается вид на сухие травы, камни и море повсюду. Голубое, яркое, разрезанное изредка белыми полосами от яхт и кораблей. Мы взбираемся все выше, к старой крепости. Окутывает тишина и теплый ветер. Среди развалин средневековой крепости спокойно спит кот, свернувшись в клубок. Вокруг ни души, только мы идем по полуразмеченным тропкам все дальше к сердцу этого места – старому храму Зевса. Римское Giove говорит о Юпитере, верховном божетсве пантеона, который, впрочем, соответствует Зевсу в греческой традиции. Греки были здесь первыми, и я чувствую это где-то внутри.
Мы заглядываем во все ниши каменных построек, я свешиваю ноги с остатков каменной стены, внизу – головокружительная высота, а впереди – только море вдалеке тоненькой линией нежно касается неба. Ветер треплет волосы, и я чувствую себя маленьким ребенком, чистый восторг внутри. Дж. ведет меня дальше, в самое сердце этого места. По старой тропке, идущей по краю холма, теряюсь в удовольствии цветов – лазурно голубой и палевый - от выжженных на солнце трав, золотистый от солнца, немного чистого белого. Мы ныряем в гулкую анфиладу, кажущуюся бесконечной. Она была построена еще древними греками. Своды настоящей пещеры прекрасно отражают каждый шорох, ветер доносит сюда шум воды и далекого города. В арочных проемах есть только море. Меня не отпускает ощущение, что внизу, на поверхности воды, галера должна стоять на якоре. Мы продвигаемся все дальше и по центру находим небольшую внутреннюю пещеру оракула, едва заглядываем внутрь, и слышатся далекие голоса (или это только кажется). Под сводами тихо и гулко, с высоты открываются высокомерные божественные виды на окрестности. Это место под стать своему хозяину. Я думаю о том, что Зевс все еще возвращается, разбрасывая гром и молнии на окрестности именно отсюда.